Главная » 2016 » Ноябрь » 23 » Знаешь, Юлька, я против грусти!.. 25 лет назад ушла из жизни Юлия Друнина
10:23
Знаешь, Юлька, я против грусти!.. 25 лет назад ушла из жизни Юлия Друнина

О грусти в знаменитых стихах говорит однополчанка поэтессы, герой Советского Союза Зинаида Самсонова – «Зинка», погибшая от пули фашист­ского снайпера. «Юлька» пережила подругу на полвека и тоже ушла геройски. О знаковых самоубийцах 91-го года, ставших частным случаем суицида государственного масштаба, по-другому говорить не хочется. Они последовали в мир иной вслед за Родиной, будучи уверенными, что света в конце исторического тоннеля не будет. До Беловежских соглашений ещё 17 дней, но указы о запрете КПСС, о переходе к капитализму уже подписаны Ельциным. А ведь Друнина, по сути, именно его защищала, выходя в общем порыве к Белому дому в августе 1991-го. По другую сторону хлипких баррикад остались ровесники, такие же, как и она, фронтовики. Маршал Язов – в тюрьме, маршал Ахромеев свёл счёты с жизнью, оставив записку: «Пусть в истории хоть останется след – против гибели такого великого государства протестовали». На следующий день – видимо, под впечатлением от фильма «Покаяние» – вандалы разрыли могилу Сергея Ахромеева, вскрыли гроб и сняли с трупа маршальский мундир. А ведь Друнина в 90-м, когда шла в народные депутаты СССР, объяснила своё решение желанием «защитить нашу армию, интересы и права участников Великой Отечественной войны». Через год её посмертной запиской стали стихи: «Как летит под откос Россия, не могу, не хочу смотреть». Горько, грустно, что старшина медицинской службы Юлия Владимировна Друнина не увидела, как шагает по улицам России «Бессмертный полк» XXI века.

Источник

Сестра милосердия, поэт, жертва

Бушин Владимир

Сестра милосердия, поэт, жертва
Юлия Друнина выступает на Некрасовском празднике поэзии в Карабихе, 1978 год
Фото: ИТАР-ТАСС

Четверть века назад покончила жизнь самоубийством Юлия Друнина.

Гений познаёт истину с первого взгляда, считал Пушкин. В этом и разгадка изумляющих нас ранних талантов в нашей литературе – от 26-летнего Лермонтова до 24-летнего Шолохова.

Но есть и не только отдельные произведения, а даже строфы, строки, позволяющие видеть за ними то ли гения, то ли большой талант.

 

Восстань, пророк, и виждь, и внемли, 
Исполнись волею моей… 

Да здравствует солнце! Да скроется тьма!.. 

В небесах торжественно и чудно, 
Спит земля в сиянье голубом… 

Вы, жадною толпой стоящие у трона... 

Коня на скаку остановит, 
В горящую избу войдёт… 

А вы ноктюрн сыграть могли бы 
на флейте водосточных труб?.. 

Светить – и никаких гвоздей! 
Вот лозунг мой – и солнца! 

Эти гордые лбы винчианских мадонн 
Я встречал не однажды у русских крестьянок… 

Как хороши, как свежи будут розы, 
Моей страной мне брошенные в гроб…

Хотя бы это, что первым пришло на ум. Бывает, как известно, и так, что наутро после первой публикации автор просыпается знаменитым. Именно так в 1892 году это произошло в Тифлисе с дотоле никому не известным Максимом Горьким, напечатавшим рассказ «Макар Чудра» в газете «Кавказ». В подобном ряду оказалось и было именно такой публикацией вскоре после войны стихотворение всего в четыре строки дотоле никому не известной батальонной сандружинницы Юлии Друниной:

Я столько раз видала рукопашный, 
Раз наяву. И тысячу – во сне. 
Кто говорит, что на войне не страшно, 
Тот ничего не знает о войне.

Эти строки раненая Друнина написала ещё в 1943 году, и, я думаю, они были ответом на известные строки известной поэтессы старшего поколения, написанные в 1942 году в Ташкенте и тогда же напечатанные в «Правде»:

Не страшно под пулями мёртвыми лечь, 
Не горько остаться без крова…
 

 

Трудно было обитателям Ташкента понять двадцатилетнюю девушку, которая не сочиняла, не выдумывала, а точно знала и видела своими глазами ещё и такое лицо многоликой войны, которое они не видели:

Когда, забыв присягу, повернули 
В бою два автоматчика назад, 
Догнали их две маленькие пули – 
Всегда стрелял без промаха комбат. 

Упали парни, ткнувшись в землю грудью, 
А он, шатаясь, побежал вперёд. 
Его за этих двух лишь тот осудит, 
Кто никогда не шел на пулемёт. 

Потом в землянке полкового штаба, 
Бумаги молча взяв у старшины, 
Писал комбат двум бедным русским бабам, 
Что… смертью храбрых пали их сыны. 

И сотни раз читала письма людям 
В глухой деревне плачущая мать. 
За эту ложь комбата кто осудит? 
Никто его не смеет осуждать!
 

 

Друнина недолгое время была студенткой нашего знаменитого курса набора 1946 года, но вскоре куда-то исчезла… А курс наш, всего 29 человек, действительно был знаменитым. Подумайте только, если по алфавиту: Эдуард Асадов, Григорий Бакланов, Юрий Бондарев, Герман Валиков, Евгений Винокуров, Михаил Годенко, Григорий Поженян, Александр Рекемчук, Бенедикт Сарнов, Владимир Солоухин, Владимир Тендряков… «Нас было много на челне…» А теперь осталось четверо…

Замечательный поэт Николай Старшинов, первый муж Юли, в воспоминаниях, по праву озаглавленных «Что было, то было» (1998), уделил своей бывшей жене целую главу. Он не раз упоминает, что она была очень красива. Да, несомненно. И, по рассказу Коли, некоторые классики советской литературы, например, П.А. и С.Щ., приходили в несколько избыточное возбуждение при виде её красоты, как ныне говорят, в шаговой доступности. Но Николай почему-то находил в её красоте что-то общее с красотой знаменитой артистки Любови Орловой. Мне это странно. Юля была человеком очень сдержанным, и я не могу представить её что-то лихо поющей и пляшущей, как Любовь Петровна.

Я помню только два горячих, резких выступления Друниной: одно в 49-м году с трибуны Дома литераторов, объектом которого был помянутый П.А., но, разумеется, вовсе не как чрезмерный ценитель женской красоты; второе, кажется, в «Литературной газете» – статья по поводу возмутивших тогда многих строк известного поэта «Я пью из черепа отца».

Был и у меня с Юлей небольшой конфликт, или, лучше сказать, недоразумение. Дело в том, что один уважаемый и заслуженный писатель-фронтовик однажды где-то написал или сказал, что с фронта вернулось только 3% солдат и офицеров, родившихся в 1923 и в 1924 годах. Будучи сам из того времени, я обстоятельно занялся этим вопросом. Прежде всего спросил у того писателя: «Откуда ты это взял?» – «Я расспрашивал генералов, они мне сказали». Да какой генерал будет подсчитывать потери по возрастам!? Зачем ему это? А если бы кто и надумал, то ведь мог бы узнать только в тех войсках, которыми командовал. Я сказал: «Да ты вспомни наш курс! Если бы действительно 3%, то в аудитории сидел бы один ты, может, и тебя не было бы, а у нас большинство курса были фронтовики этого возраста!»

Не знаю, убедил ли я друга, но Григорий Бакланов, который тоже считал себя представителем «погибшего поколения», поверил моим доводам. А Друнина напечатала в «Правде» стихотворение, которое так и озаглавила: «Три процента». Я написал в газету краткое письмецо: это, мол, не так. И подписался псевдонимом. Юля, видимо, по обратному адресу, а жили мы рядом, разгадала псевдоним. И через недолгое время я получил от неё сдержанное, но неприятное письмо: нехорошо, мол, Володя, прятаться за придуманную фамилию. Я ответил, что это вовсе не придумка, а мой официальный псевдоним, записанный в моём членском билете. Подписался же так только потому, что это не статья, а всего лишь реплика в несколько строк. Никаких последствий для наших добрых отношений это недоразумение не имело. А эти 3%, между прочим, до сих пор встречаются в газетах и журналах.

В 1989 году Друнину избрали народным депутатом СССР. Старшинов, хорошо знавший, как тогда уже давно бывшая жена (в 1960 году она стала женой Алексея Каплера) не любила всякие заседания, писал, что это его очень удивило. Но она ему сказала: «Единственное, что меня побудило, это желание защитить нашу армию, участников Великой Отечественной и афганцев». Но странно: когда афганцы и другие депутаты давали отпор известному академику за его чудовищную клевету на афганцев, Друниной среди них не было. Возможно, она не присутствовала на этом заседании.

Хотя жили мы, говорю, рядом, а встречались чаще всего в Коктебеле, нередко и жили там в одном корпусе № 19. Последний раз я был в Коктебеле в том же 1989 году. Почему-то вспомнилось… Однажды утром выхожу после завтрака из столовой на асфальтовую площадку, что перед ней, и вижу: Анатолий Жигулин что-то читает кому-то. Прислу­шался:

Недоволен шах Ирана: 
– Мало песен Шаферана! 
Отвечает Хомейни: 
– Не поём такой …ни!
 

 

Я посмеялся и пошёл в свой корпус. А по пути встретил Юлю и прочитал ей эту байку, в конце которой, конечно же, поставил слово «фигни». Она тоже посмеялась и ответила тоже байкой:

Дядя Ваня из Рязани 
Оказался в Мичигане. 
Вот какой рассеянный 
Муж Сары Моисеевны!

Мы шутили, мы смеялись, а это было всего за два года… В 1973 году Друнина получила медаль Александра Фадеева. Она стала словно знаком роковой эстафеты. Однажды мне пришло на ум:

Два гения погибли на дуэли, 
Покончили с собой другие два, 
Но за короткий век сказать успели 
Вовеки незабвенные слова…

 

Великий жизнелюб Пушкин нередко предавался печальным, порой с усмешкой раздумьям:

И где мне смерть пошлёт судьбина? 
В бою ли, в странствии, в волнах? 
Или соседняя долина 
Мой охладелый примет прах?.. 
Иль чума меня подцепит, 
Иль мороз окостенит, 
Иль мне в лоб шлагбаум влепит 
Непроворный инвалид… 

Зовёт меня мой Дельвиг милый… 
Но не хочу, о други, умирать; 
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…

Лермонтов дважды описал свою смерть – в «Герое нашего времени» и в стихотворении:

В полдневный жар в долине Дагестана 
С свинцом в груди лежал недвижим я…

За смерть Пушкина Лермонтов отомстил немедленно, тотчас бросил в лицо жадной толпе у трона «железный стих, облитый горечью и злостью», навсегда пригвоздил её к позорному столбу. И у Маяковского нашлось крепкое словцо: «Сукин сын Дантес, великосветский шкода…» Но в 1925 году, хотя у него стояло «в горле горе комом», он осудил самоубийство Есенина: «В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней». А прошло всего четыре года, и Пастернак написал:

 

Ты спал, постлав постель на сплетне, 
Спал и, оттрепетав, был тих, – 
Красивый, двадцатидвухлетний. 
Как предсказал твой тетраптих… 

Твой выстрел был подобен Этне 
В предгорьи трусов и трусих…

Много позже Ярослав Смеляков скажет:

Мы простили тебе посмертно 
Револьверную ноту фальши.

А Твардовский осудил Фадеева:

Ах, как горька и неправа 
Твоя седая, молодая, 
Крутой посадки голова…
 

Видимо, Друниной было гораздо трудней, чем многим. 30 сентября 1990 года в статье, озаглавленной строкой из Ахматовой «Туча над тёмной Россией», она писала в «Правде»: «Тяжко… Порой мне даже приходят в голову строки Бориса Слуцкого: «Тому, кто больше терпеть не в силах, партком разрешает самоубийство». Врачи отмечают пик самоубийств…» Слуцкого давно уже не было, это он сказал по другому поводу в другое время.

А через год с небольшим она повесила на двери дачи записку для зятя: «Андрюша, не пугайся. Вызови милицию и вскройте гараж». Потом пошла в гараж, заперлась изнутри, села в машину, включила газ и положила рядом листок:

Как летит под откос Россия, 
Не хочу, не могу смотреть…
 

Ничего удивительного в том, что писатель, в прошлом парторг, а ныне профессор богословия, как раз в год твоей смерти, Юля, издал книгу «Прощай, Россия! Встретимся в раю». Он почему-то уверен, что апостол Пётр так и ждёт его с пропуском в руке у райских врат. Да, тут ничего удивительного. Но ты, Юля, не писала же ничего похожего. Ты думала и писала совсем по-другому:

До сих пор не совсем понимаю, 
Как же я, и худа и мала, 
Сквозь пожары к победному Маю 
В кирзачах стопудовых дошла. 

И откуда взялось столько силы 
Даже в самых слабейших из нас?.. 
Что гадать! – Был и есть у России 
Вечной прочности вечный запас.

Дорогая Юля, ты, конечно же, не должна была «смотреть, как летит под откос Россия», а последовать примеру твоего комбата, который всегда стрелял без промаха. С высокой трибуны Верховного Совета это было так сподручно!.. Но, видно, на тебя лично, на каждый фибр твоей женской души обрушилась уж такая тяжесть всей этой русофобской демократии, лживого прогресса, полоумной свободы, что вечный запас прочности не спас. В сущности, тебя убили на дуэли, вручив тебе незаряженный пистолет.

Я мстил за Пушкина под Перекопом, 
Я Пушкина через Урал пронёс...
 

И у нас ныне другого выбора нет. Все пятнадцать лет со дня твоей гибели, Юля, я только этим и был занят. И так – на всю оставшуюся жизнь.

Источник

Особая папка

Салуцкий Анатолий

Особая папка
С супругом Алексеем Каплером

Знаменитая поэтесса заранее готовилась к своему уходу

Часто думаю о том, как органично, мощно, самобытно вошла бы Юлия Друнина в нынешние взбалмошные дискуссии о судьбах России, коими наполнено общественное пространство, и как жаль, что нет её с нами. Свой решающий аргумент в главном для неё сражении она использовала четверть века назад, и он останется в истории актом трагического и героического самопожертвования.

К счастью, последнее душевное прозрение Друниной – «Как летит под откос Россия, не могу, не хочу смотреть» – не оправдалось, и если оттуда, куда тропы не торены и где пребывают души, зрится происходящее на бренной земле, Юля, конечно, ликует.

Кто хорошо знал эту замечательную женщину и часто общался с ней в так называемом политическом поле, у того нет сомнений, что её добровольный уход из жизни был «последней рукопашной». Любые приземлённые объяснения, связанные с издержками одиночества после смерти обожаемого ею Алексея Каплера, принижают подвиг – именно подвиг! – Юлии Друниной, которая на краю жизни самой дорогой для себя ценой возвестила о тревоге за судьбу России.

Так сложились обстоятельства, что именно эта тема близко свела нас, мы много обсуждали её. Несмотря на разницу в возрасте, называли друг друга по имени, хотя всегда оставались на «вы». И не вдаваясь в детали, а вспоминая последние недели нашего общения, не могу не упомянуть о её большой и отчаянной статье в «Известиях» против искажения исторических истин, о том, как Юля тоже отчаянием, душевным смятением обосновывала решение сдать мандат депутата Верховного Совета СССР. То был единственный в своём роде очень мужественный поступок, который в дьявольском вихре, поднятом «прорабами перестройки», постарались погромче не заметить.

Только потом я понял, что это были сознательные, последовательные шаги к роковой развязке, задуманной Юлей. В этом же ряду стоял и случай, в котором мне довелось участвовать лично.

Однажды она позвонила и предложила, как обычно, встретиться в ЦДЛ. Однако необычной была цель встречи. «По поводу некоторых документов», – добавила Друнина. И передала мне в тот раз папку с бумагами и надписью «Алексей Каплер». Сказала:

– Толя, я хочу, чтобы вы озна­комились с содержанием этой папки. Думаю, это будет важно и интересно.

А когда дней через десять я, потрясённый прочитанным, позвонил Юле, чтобы вернуть папку, она сказала:

– Не надо, Толя, пусть документы останутся у вас.

Через две недели я с ужасом узнал, что Юля ушла из жизни, и понял: она готовилась к уходу, потому и передала мне документы, в которых тесно переплелись её собственная жизнь и судьбы Алексея Каплера и «Литературной газеты».

Для вступления к этой уникальной истории, завязавшей в единый узел добро и зло, разные эпохи, громкие писательские имена, нужны некоторые пояснения. В 60-х годах в «ЛГ» существовала своя система подготовки очерков на моральные темы: получив интересный сигнал, редакция направляла на место опытного юриста, он разбирался в сути дела, и его отчёт передавали одному из авторов газеты. В 1962 году в «ЛГ» пришло сообщение: начальник сочинской милиции Борисов, дочь которого дружила с парнем, который не понравился её отцу, посадил парня в тюрьму, а дочь – под домашний арест. Подробности были ужасающими. В редакции не сомневались: разработку предложить Каплеру, пережившему аналогичную трагедию – он посмел ухаживать за дочерью Сталина Светланой Аллилуевой и попал в гулаговские лагеря.

Понятно, Алексей Яковлевич сразу вылетел в Сочи – вместе с Юлей. И вскоре газета опубликовала очерк «Сапогом в душу», где начальнику милиции выдали по полной. Но первым секретарём сочинского горкома в ту пору был Медунов, впоследствии глава Краснодарского обкома. И он вступился за честь мундира: послал кляузу на «ЛГ» в ЦК КПСС, а в газету – опровержение.

Не вдаваясь в интереснейшие детали того громкого дела, скажу лишь о том, что главный редактор «ЛГ» В.А. Косолапов отказался публиковать липовое опровержение Медунова. Вместо него был написан и завёрстан в номер редакционный трёхколонник под названием «Таковы факты», в котором опровергалось «опровержение». Но перед подписанием номера Косолапову позвонили с верхов ЦК и категорически потребовали снять статью.

Здесь я должен вернуться к последнему разговору с Друниной. Предложив не возвращать папку, она добавила:

– Там не хватает одного важного документа – ответной статьи в «Литгазете». Но, возможно, она у кого-то сохранилась.

К счастью, я знал, к кому обратиться в «ЛГ», и прямиком направился к Саше Левикову, известному благородной привычкой коллекционировать подобные «артефакты». Саша, ознакомившись с папкой Друниной, порылся в нижнем ящике письменного стола и извлёк оттуда старую вёрстку. Сейчас она передо мной, эта пожелтевшая за полвека снятая из номера полоса, сберёгшая не только историю человеческих судеб, но и честь «Литературной газеты».

Но вскоре в «Советской России» появился подвал под названием «Сапогом в лужу», где, по сути, повторялось опровержение, присланное Медуновым. Статья обвиняла Каплера «во лжи», носила антисемитский характер и требовала наказать писателя, посмевшего бросить тень на сочинскую милицию. На основании этой статьи на Каплера открыли уголовное дело, которое не было закрыто до смерти Алексея Яковлевича.

Кто был автором статьи «Сапогом в душу»? Впоследствии один из ярых «прорабов перестройки» Юрий Черниченко.

«Высочайший» запрет на ответную публикацию в «Литгазете» и клеветническая статья в «Советской России» глубоко потрясли Каплера. По этому поводу и о сути дела он написал письма Н.С. Хрущёву, Генпрокурору СССР Руденко и тогдашнему председателю Союза писателей СССР Константину Федину. Письма очень сильные, эмоциональные, откровенные. Их копии с собственноручной подписью Каплера тоже хранятся в особой папке, которую передала мне Юлия Друнина. Надеюсь, они будут преданы гласности, потому что помогают воссоздать истинный облик той эпохи и красноречиво говорят об отношениях интеллигенции и власти.

Неменьший интерес представляют письма Веры Борисовой, адресованные Каплеру, – Друнина их сохранила. «Это просто ужас, что у нас творится, – писала она. – Почувствовав, что статья «Сапогом в лужу» их поддерживает, они творят чёрт знает что. Какой-то Черниченко, не узнав ничего по-настоящему, пишет мерзкую статьёнку, потому что статьёй эту мерзость назвать нельзя. Как ловко удалось этому прихвостню извратить факты! Мне не обидно, что пишется обо мне, пускай. Но как не стыдно написать о Вас. Так оскорбить во всесоюзном масштабе в угоду своим начальникам… Они надругались над самым светлым и чистым. Вот так, Алексей Яковлевич! Очень трудно приходится, но мы боремся за правду. С чувством глубокого уважения Вера Борисова, 1 IV-62 г.».

Неизвестно, чем завершилась та драматическая история. Но судя по возрасту Веры Борисовой и Анатолия Ледяева, они живы. Вдруг откликнутся? Но в любом случае особая папка Юлии Друниной, напоминающая о чиновных и писательских нравах былого времени, о благородстве одних и низости других, достойна, чтобы сохраниться в памяти потомков.

Источник

Просмотров: 95 | Добавил: Библиотека | Теги: Юлия Друнина, память, Литература, Зинаида Самсонова – «Зинка», поэзия | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]